Дмитрий Быков

Цена истории

2 Квітня 2013
Россия гениально решает великие задачи и пасует перед элементарными

Вот в чем я абсолютно согласен с Владимиром Путиным — так это в необходимости иметь единый учебник истории. Только как его написать? Какой принцип положить в основу? Если утверждение, что все в нашем историческом пути свидетельствует о величии и служит его достижению, получится один учебник. Если предположение о вековой российской отсталости и жестокости — другой, ничем не увлекательнее. Если мысль о том, что отличительной чертой России является симфония власти и церкви, боюсь, получится интересная книга, но очень уж русофобская. Попытка внеидеологического взгляда на историю необходима, но вряд ли будет приветствоваться. Такой учебник явно будет написан, но где-нибудь во второй половине 20-х годов нашего столетия, когда в очередной раз выяснится, что российская история повторяет свой круг, ничуть не завися от идеологий, лозунгов и личностей. Пока же хочется предложить несколько концепций, благодаря которым преподавание истории как предмета могло бы оказаться полезным, во-первых, и интересным — во-вторых.

Мне посчастливилось преподавать в «Золотом сечении» одновременно с Николаем Кузиным, заслуженным учителем России. У Кузина подход к своему делу простой, надежный, научный: слева записываем в тетрадь конкретные достижения, справа — цену вопроса. В истории, по его концепции, всякая эпоха характеризуется прежде всего соотношением между тем, чего добились, и тем, сколько народу за это положили. Вот вам коллективизация: ее темпы и показатели — с одной стороны (тут к нашим услугам и советская, и зарубежная статистика), а с другой — количество сосланных и высланных, умерших в Сибири и на прочих соцстройках плюс повстанческие отряды 1930—1931 годов в Павлограде, в Шепетовке, на Кубани... Вот вам Большой террор и подготовка к войне — в реальных цифрах. Вот Курская битва. Вот простейшая статистика хрущевской эпохи — из-за чего все-таки случились новочеркасские волнения? Вот перестройка и ее последствия — падение производства и человеческие жертвы в братковских гражданских войнах: цифры-то вполне сопоставимы с той единственной гражданской!

И пусть дети думают. А чтобы лучше думали, вот им хрестоматия, состоящая исключительно из мемуаров и документов с минимальными комментариями: вот письма Ленина, директивы Троцкого, газеты времен Ежова, доклад Хрущева, мемуары Брежнева. Сопоставляйте!

Если кому-то кажется суховатым статистический учет, принимаем другую концепцию, для России ничуть не унизительную. Все мы знаем, что задача оправдать и романтизировать сложные завитки российской истории всегда стояла перед лояльными и просто доброжелательными гражданами. На этом пути наибольших успехов (правда, опять-таки оплаченных тяжелым душевным кризисом) добился Пастернак. В 1934 году, выступая на вечере, посвященном 120-летию Лермонтова, он сказал: «Нам, русским, всегда было легче выносить и свергать татарское иго, воевать, болеть чумой, чем жить. Для Запада же жить представлялось легким и обыденным». Россия гениально решает великие задачи и пасует перед элементарными. Наша сфера — подвиг, экстремум, мы иногда сознательно до этого доводим, потому что можем наиболее эффективно действовать в пограничной обстановке, где необходим подвиг. И резервы для этого подвига всегда находятся. Иными словами, как сформулировал национальную идею Виталий Найшуль: «Если что-то в России должно быть сделано, оно будет сделано любой ценой.

Если что-то может быть не сделано, оно не будет сделано ни при каких обстоятельствах. Тогда история России предстанет чередой подвигов и сонных, депрессивных пауз между ними, но паузы необходимы именно для того, чтобы снова довести ситуацию до подвига. Эта логика не хуже всякой другой. Россия как страна экстремумов, страна героев, а не обывателей — вполне привлекательный образ, внушающий национальную гордость. Объяснений этому феномену хватает — от религиозных до климатических, но нет сомнений, что Россия снова удивит мир, едва мир окажется ввергнут в очередную бездну.

Наконец, природно-циклическая концепция российского развития, которой давно привержен автор этих строк, способна породить не менее увлекательную книжку. Увлекательна она главным образом потому, что сам процесс поиска аналогий дарит нам внезапные и точные совпадения. Волынский, Пестель, Тухачевский и Ходорковский — разве не удивительны их типологические сходства? Курбский, Меншиков, Троцкий, Березовский — разве не увлекательна судьба беглого (или высланного) олигарха-соратника, не вписавшегося в новую историческую фазу? Вышинский и Сурков — разве не заинтересует школьника отыскивание параллелей вроде меньшевизма главпрокурора и менатепства главидеолога? Ведь все рвение, все искупление — именно отсюда! Словом, такой подход с наложением семи российских исторических циклов (начиная с Ивана Грозного, первого царя всея Руси) дал бы школьникам отличные возможности для самостоятельной работы — при полной свободе от идеологии. Впрочем, повод для самовосхищения есть и тут: наш путь — лучший в мире, потому что стопроцентно предсказуем.

Оригінал публікації: http://www.profile.ru/article/tsena-istorii-75313